?

Log in

Хотите, я расскажу, как начинается любовь?

Ты видешь человека, и ничего. Ну, конечно, какие-то мысли появляются. Думаешь, что от него ждать, и как он себя проявит. Или, что он толстый. Или, что худой. Отмечаешь про себя, не урод ли. Ну, не урод, и ладно.

Если ваши дорогиCollapse )  
 Я почти каждое утро перед работой захожу в маленький павильон. Там меня обслуживает девушка родом из Дагестана, иногда ее муж. Чебуреки просроченные на ободранном прилавке лежат. Она меня рассчитает и сразу бежит в подсобку, где улюлюкает ее годовалый ребенок. И каждый раз у меня такое чувство, что я врываюсь в чужое счастье. Зима, вокруг снеговая дымка, утренняя темнота вместе с морозом входит в меня, оседает во мне, я бреду на работу, где меня ждут цифры, отчеты, все ненужное, что никогда не оставит следов в вечности. В моей квартире все вышколенное, маленький котенок писает на пол, и поэтому там лежит пленка, миниатюрные новогодние фигурки стоят на зеркале, я работаю в категории РСС, а не продавцом в холодном, страшном, тесном павильоне. 



   Черт! Да к черту! Ну дайте мне хотя бы вдохнуть ваше счастье, дайте мне почувствовать умиротворенность, что разлилась на ее лице, хотя бы краешком, ненароком. Я подскальзываюсь в этом мире, меня шатает в разные стороны, я ненавижу цифры, но во мне бьется трусливая, практичная жилка. Только все же я могу закрыть глаза и представить что угодно, а ей этого не требуется - у нее свой сказочный мирок там, где ступают чужие ноги на грязном линолеуме.







  
 Бред при повышенной температуре - это когда ночью позы, в которых ты лежишь, начинают спорить между собой. Одна говорит: "Ты вообще кто такая?!!! Она будет спать так, как я захочу. Да ты знаешь вообще, что я под Ватерлоо стояла?". Другая ей отвечает: "Нет, ну вы посмотрите на нее! Да в твоей позе можно ноги переломать. И что мне твое Ватерлоо? Я в бегство Наполеона обращала." А потом они, сговорившись между собой, вместе обрушиваются на меня: "Разлеглась тут, цаца заморская. И вообще, тут еще надо выяснить, болеет ли она на самом деле! А то кашлять каждый может, невелика наука." 
   И настолько у них писклявые голоса, что у меня начинает трещать голова. Я встаю и говорю: "Да заткнитесь вы обе, дуры", и иду пить таблетки.

 

   Это был заснеженный городок, спрятанный в ложбине между гор. Попасть сюда можно было по железной дороге, конечная станция которой обыкновенно пустовала, лишь снег тихо падал на рельсы. Город то смело взлетал вверх, то робко опускался вниз, центральную улицу посыпали песком. Оставалась неделя до Рождества, на деревьях развесили гирлянды, вечером они ярко горели, отражаясь в сугробах. Маленькие дома скрывались под шапками снега, хитро подмигивая ярко-желтыми окнами, и казалось, что за поворотом стоит упряжка, запряженная оленями, а Дед Мороз сверяется со списком подарков. Погода стояла теплая, снежная. «Снегопядная», - как говорил малыш с санками, ловя снежинки на высунутый язык.

   Арина жила здесь третью неделю. Утром, когда еще было темно, она шла в большое трехэтажное здание, серым прямоугольником расположенным на краю города, с внутренним двором. Там у нее брали кровь, мерили давление, щупали пульс и отправляли на капельницу. Медсестра неодобрительно смотрела на ее подтянутый живот, после чего ловко вставляла иглу в вену. Арина не разговаривала с ней, она слушала музыку в наушниках. Скрипку. Это медсестре тоже не нравилось. Они были молчаливыми врагами. Потом Арина отправлялась бродить по широким, гулким коридорам больницы, пока не натыкалась на молодого врача, Александра, и он отсылал ее домой. Девушка специально смотрела на часы, это всегда происходило в одиннадцать часов.

   Арина неторопливо шла, медленно растягивая дорогу и рассматривая следы, оставленные после себя. Их засыпало снегом.  Девушке было жаль следы, они были единственными на дороге. И людей здесь было мало. Только один друг появился у нее в городе – мальчишка на санках, и Арину это вполне устраивало. Где-то там у нее было много друзей, но никому из них она не дарила свои золотые сережки,  чтобы сделать крепкую защелку на скворечник. Но малыш дарил ей неизмеримо выше – рассказы про здешнее лето.

    После больницы Арина брала лыжи напрокат, и до шести часов каталась, прерываясь лишь на обед. У нее появилась собственная лыжня среди деревьев. Вечером она шла гулять по городу, и лишь редкие прохожие встречались ей. Предоставленная самой себе весь день, она не распадалась на куски, разглядывала чужие окна, что не были зашторены, любовалась разной светящейся дребеденью, искрящимся снегом, мишурой на ветках. Некоторые, заметив ее любопытный взгляд, махали рукой, приглашая войти, но Арина со смехом отказывалась. Она не хотела впускать лишних людей в свое одиночество.

   Когда луна крепко устраивалась на небе, Арина возвращалась в гостиницу. Это было двухэтажное кирпичное здание с широкой лестницей. На фасаде светящими буквами горело название гостиницы – Альмайер. Девушка нравилось это название, она закрывала глаза и представляла, что рядом море, хотя просто снег падал на крышу. Арина жила в небольшой комнате на втором этаже с балконом. Иногда девушке казалось, что в гостинице, кроме нее и женщины за стойкой, никого нет. Это было крайне невежливо со стороны Арины, так как  каждое утро она на кухне встречалась со встрепанным, заспанным парнем. Но они сосуществовали в разных мирах, парень жарил себе яичницу и разговаривал со своей девушкой по телефону, а Арина ела кашу и морщилась, то ли от ее вкуса, то ли от этих бесконечных «заек», «кисонек» и «сюси-мусечек». Также ближе к двенадцати ночи кто-то включал телевизор, слушал пятнадцать минут новости и выключал.

   В номере она читала книги под стать ее нынешней действительности – тихие, умиротворенные. Один раз Арине попался «Грозовой перевал», она потратила на него два вечера, читала взахлеб, потом долго думала, но ничего не поняла. Только и решила, что с черта два она бы боялась. И вместо положенных мыслей ей вспомнилась, как летом она упрашивала младшую сестру пойти вдвоем на озеро. Та отказывалась. Озеро находилось в четырех километрах от их  города, дойти до него можно было только пешком, и выглядело оно необыкновенно чистым, лазурным, словно отражение неба. Они тогда поссорились. А сейчас обе бы дорого дали, чтобы вернуть тот момент после почти годовой разлуки.

   На исходе третьей недели Арина слетела с лыжни и разодрала себе спину. Возле позвоночника осталась ссадина, которую очень внимательно разглядывал Александр. По его нежной, навязчивой заботе девушка поняла, что с ней все в порядке и можно ехать домой. Она попрощалась со своим другом, отдав ему все, что могло понадобиться в нелегкой мальчишеской жизни, и весь день провела в гостинице, собирая вещи.

   Вечером она вышла, немного задумчивая. Возле гостиницы была площадка, откуда открывался вид на горы, окружавшие  город. Там горели фонари, и стояла палатка, где полная женщина в фартуке продавала глинтвейн. Она приветливо улыбнулась Арине. Многим запомнилась эта стройняшка в белой куртке и шапке, с выбившимися из-под нее темными волосами, что падали на чистый лоб, ее большие глаза, загоравшиеся лихорадочным огнем или становившиеся необыкновенно серьезными.

   - Горячее вино? – закричала ей женщина.

   Арина заинтересованно подошла, кивнула. Женщина расплылась в улыбке, подавая ей горячий стакан.

   - Ах ты, моя милая. Совсем ведь молоденькая.

   - Я завтра уезжаю домой, - резко оборвала ее девушка. Больше всего она терпеть не могла бесполезные, слюнявые слова.

   - Конечно, конечно, это очень хорошо. Не постоишь тут вместо меня несколько минут?

   И пока девушка придумывала ответ, женщина надела на нее фартук и подтолкнула к бочонкам с вином.

   - Я же… не умею, - только и сказала она вслед уходящей спине. Потом вздохнула и снова вспомнила «Грозовой перевал».  От скуки Арина принялась перемеривать личины всех героев, и сошлась на мнение, что удобнее ей всего в шкуре Хэтклифа. Но этого никто не понимал. Люди к девушке были необычайно расположены, особенно в общественных местах. Она выслушивала рассказы от совершенно незнакомых ей собеседников, всегда правильно указывала дорогу и могла вспыхнуть, как спичка, если ее по-настоящему разозлят.

   Арина поставила стакан с вином и начала смотреть на горы. Странно, что они соизволили ее отпустить, такая громадина, суровая сила, поросшая старыми деревьями с перекрученными стволами, и снизошла до прощения.  Арина иногда чувствовала себя букашкой. Не только с горами, но и с людьми. И ей бы очень хотелось, чтобы в такой момент нашелся человек, который смог бы ее разозлить, и она бы всем показала, что она совсем не букашка. А взбесившийся мамонт. Или злая писклявая фея.

   А где-то за тысячу километров глухо шумел Северный Ледовитый океан. Арина представила, как волны разбиваются о пустой берег, об вылизанные скалы, где еще сдвигаются тектонические плиты, и кроме птиц, больше нет живых существ. И как страшно оказаться там одному, в этом холодно-голубом мире.

   Сзади послышались шаги. Это был не местный житель, у них шаги сливаются с землей, и не вновь приезжий, те еще бояться упасть. Значит, человек, проведший в этом городе некоторое время, значит, с какой-то внутренней бедой.

   Арина, стоя спиной, пыталась отгадать, как может выглядеть мужчина с такой твердой, уверенной поступью, и почему до сих пор она его не видела. Оглядываться Арина не собиралась, увлеченная  своей загадкой.

   - Девушка, - с легким нажимом произнес мужчина.

   Арина повернулась, удивившись его волевым тоном по отношению к себе. Ледовитый Океан уже унес ее с собой, она забыла про фартук. Молодой мужчина смотрел на девушку, как на нечто странное, будто недоумевая, как их пути могли пересечься. Арина спрятала порванные варежки в карман (следствие лыжной катастрофы), объемистый фартук почти полностью укутывал ее фигуру, лишь глаза блестели из-под шапки. Она принялась прямо, простодушно разглядывать мужчину, его низкий голос напомнил ей сны про Воланда. Он стоял без шапки, на темные волосы падал снег, серое пальто служило ему футляром. Мужчина, привыкший, что его надменность отпугивает людей, особенно молодых девочек, немного взволновался.

   - Арина, - сказала девушка. Почему-то она решила, что ему обязательно надо знать ее имя.

   Мужчина совладал с собой. В глазах появилась раздражительная ирония.

   - Я не наблюдаю у вас бэджика.

   Арина вздрогнула. За три недели, проведенные здесь, она забыла, что существуют эти глупые карточки, и считало это вполне нормальным.

   - Так это вы смотрите новости? – не удержалась девушка.

   Мужчина удивленно, с нескрываемым высокомерием взглянул на нее:

   - Если вас не затруднит, подайте мне глинтвейн.

   Арина оглянулась в поисках полной женщины, но она как сквозь землю провалилась.

   - Какого?

   - Любого, - резко ответил тот.

    Арина принялась откручивать кранчики, но все они были наглухо закрыты крепкими пальцами женщины. Чем дольше происходил этот процесс, тем сильнее она закусывала изнутри губы, чтобы не расхохотаться. Ей подумалось, что также, наверное, чувствует себя девушка, сформировавшаяся вдали от дома в красавицу, и приехавшая на некоторое время на родину. И ее подруга, считавшаяся королевой школы, пытается напомнить девушке, какой она была дурнушкой, а ей одновременно и смешно, и грустно, тем более подруга потолстела и превратилась в обыкновенную домохозяйку. Так и Арина знала теперь, что многое, происходящее в жизни – ерунда.

   Мужчина, уставший смотреть на эти бесполезные действия, отвернулся. Девушка воспользовалась моментом и подсунула ему свой стакан, так и оставшийся нетронутым. Он, ошарашенный стремительностью действий, неловко взял глинтвейн и пролил его себе на пальто.

   - Ну что же вы, - огорченно протянула Арина, отлично понимая, что второй стакан взять неоткуда. Пытаясь оттянуть последствия, она выскочила из-за стойки и сухой тряпкой начала промачивать пятно на пальто. Мужчина уже не пытался сопротивляться, полностью отдавшись этой ураганной силе. Он просто смотрел сверху вниз, и Арина случайно, ненароком, встретилась с ним глазами. Они у него были темно-зеленые, и девушка, умевшая проникать глубоко своим пытливым умом, увидела, сколько нерастраченной теплоты скрывается за холодной, ненастоящей пленкой. Она служила ему только для защиты, чтобы не повторились случаи предательства. Чьего предательства – это было неизвестно, девушки, друзей или целого мира.

   Арина отшвырнула тряпку. Все прежние мысли о ерунде показались ей лживыми. У мужчины была расстегнута верхняя пуговица пальто, не специально, просто от какой-то детской беззащитности, от неприспособленности к практичной стороне жизни. Застегивая ее, девушка тихо сказала:

   - Погода хоть и теплая, но ветер.

   Повисло молчание, и Арина вновь вернулась за стойку, чувствуя, как пальцы еще хотят притронуться к его скулам.

   Мужчина холодно сказал:

   - Я полагал, у продавцов глинтвейна немного другие обязанности.

   Арина улыбалась, ничуть не смущенная.

   - Вы, наверное, прокурор?  Вы видели фильм «Убить пересмешника»?

   Мужчина снова посмотрел на нее, как на нечто совсем уж странное.

   - До свидания.

   Девушка отвернулась к горам, чтобы через плечо наблюдать, как он уходит к гостинице. Потом она подняла руки вверх и счастливо вздохнула, ощущая, как позвоночник вытянулся в прямую линию.

 

   На следующий день, вечером, мужчина шел к уже знакомой ему площадке, глубоко засунув руки в карманы. По дороге он несколько раз упал, что раньше с ним не случалось. Внутри у него отзывалась задетая струна радостным, звонким звуком.

   - Молодой человек, горячего вина? – заорала полная женщина, едва заметив его.

   Мужчина подошел ближе.

   - У вас вчера работала девушка… Она сегодня отдыхает?

   - Молодой человек, - назидательно сказала толстушка. – Я уже шесть лет работаю здесь одна, и заметьте, без всякого отдыха. Что это вы еще тут придумали?

   - В белой шапке.

   - Ха, так это не продавец. Я попросила ее постоять. Она шалила с вами, негодница? Ну, теперь не накажешь, она уехала утренним поездом. Умчалась, голубушка, все стояла одна-одинешенька на нашей станции, вырисовывала ногами узоры на снегу, а как объявили поезд, так вся вскинулась, и уже не сводила глаз с поворота. Единственный пассажир, знаете, за полгода, тут вам не шутки.

   - А что у нее было?

   - Да какие-то серьезные проблемы с позвоночником. Ну, теперь-то все в прошлом.

   Мужчина опустил глаза вниз, губы его привычно скривились, в глаза вернулась прежняя холодная высокомерность.

   На рельсы все так же падал снег. Оставалась неделя до Рождества.

 

    Не забудьте про лето. Теплыми тополиными ночами вдоль городов ходят электрички. Это путешествуют бродяжные души.

 

Если бы увидела, как упало из кармана человека, я бы ему сказала. А если бы просто нашла, то прикарманила.